Егор Сычев
Право на ошибку — такое же естественное право каждого человека, как, например, право на жизнь. Человек априори не может знать наверняка, какие последствия ждут его в будущем в зависимости от совершенных им действий. И да, ошибаться свойственно всем без исключения. Будь ты гений или абсолютно заурядный обыватель. Вот про одного такого гения и будет следующая статья
Былое
28 января мир вспоминал Иосифа Бродского. Поэта, чей дар переоценить довольно сложно даже со стороны холодного скепсиса. Своим творчеством Бродскому удалось не только вывести русскую поэтическую лирику на совершенно новый уровень, но и довольно явственно преобразить язык за счет потрясающего максимализма собственной эпики.
Уйдя из жизни в 55 лет, поэт оборвал довольно тяжелую судьбу, полную разочарований и лишений.
Эпоха, в которую довелось жить и творить Бродскому, представляет собой типичный пример «Время» — «Личность», где существует обратная взаимосвязь: время плодит гениев, а гении создают время. Не секрет, что творческие масштабы «оттепели» мало чем уступают «золотому» и «серебряному» векам.
Но сегодня, абстрагируясь от влияния личности на историю, хотелось бы поговорить о жизненном пути Бродского, о его выборе, о его ошибках.
В конце 50-х годов прошлого века, после смерти «Великого Пахана», страна примеряла на себя давно забытый образ мирного уклада жизни. Почти европейская идиллия сложилась в культурной жизни СССР того времени. Но, все-таки, почти. Правда в том, что жесткая риторика в отношении к интеллигенции, по сути, никуда не делась, а лишь была слегка смазана под общий гул после доклада Хрущева на XX съезде ЦК КПСС.
Тем не менее, цензура заметно ослабла, а это стало своеобразным порталом в новый, совершенно уникальный мир кино, поэзии, литературы, музыки и театра.
К 1959 году в Ленинграде формируется целый богемный бомонд, в кругах которого впервые встречаются такие люди, как Евгений Рейн, Анатолий Найман, Владимир Уфлянд, Булат Окуджава, Сергей Довлатов и другие. Именно с ними знакомится тогда еще молодой и неизвестный поэт Иосиф Бродский.
В Ленинградской культурной среде Бродский прогремел, как гром среди ясного неба. 14 февраля 1960 года во Дворце культуры им. Горького состоялся «турнир поэтов» с участием таких гигантов, как А.С. Кушнер, Г. Я. Горбовский и В.А. Соснора. Прочитанное Бродским «Еврейское кладбище» вызвало скандал среди общественности.
Те годы юности в Ленинграде были необычайно важны для молодого поэта. Бродский варился в творческой прослойке Петербурга, что давало ему неоценимый опыт.
Поездка в Самарканд, где у Бродского и его приятеля рождается безумная идея похитить самолет и на нем улететь из страны, знакомство с Анной Ахматовой, первая серьезная любовь к дочери художника П. Басманова — все это как в зеркале впоследствии отразится в творчестве будущего поэта.
Естественно, в то время в СССР жизнь диссидента безнаказанно вести не мог никто. Рано или поздно, но Бродский был обречен обрушить на себя око всевидящего политуправления.
О паразитах
Так и произошло, жизнь Бродского в интеллектуальной среде новоявленной «оттепели» СССР продолжилась недолго.
8 января 1964 года газета «Вечерний Ленинград» публикует подборку писем читателей с требованиями наказать «тунеядца Бродского» за паразитический стиль жизни и уклонение от общественно-полезного труда. 13 января 1964 года Бродский был арестован по обвинению в «тунеядстве».
Отдельное шапито — стенограмма суда над Бродским, записанная писательницей Фридой Вигдоровой, которая впоследствии и опубликовала эту запись в самиздате.
Отрывок из стенограммы суда над Иосифом Бродским
Судья: Ваш трудовой стаж?
Бродский: Примерно…
Судья: Нас не интересует «примерно»!
Бродский: Пять лет.
Судья: Где вы работали?
Бродский: На заводе. В геологических партиях…
Судья: Сколько вы работали на заводе?
Бродский: Год.
Судья: Кем?
Бродский: Фрезеровщиком.
Судья: А вообще, какая ваша специальность?
Бродский: Поэт. Поэт-переводчик.
Судья: А кто это признал, что вы поэт? Кто причислил вас к поэтам?
Бродский: Никто. (Без вызова). А кто причислил меня к роду человеческому?
Судья: А вы учились этому?
Бродский: Чему?
Судья: Чтобы быть поэтом? Не пытались кончить вуз, где готовят… где учат…
Бродский: Я не думал, что это дается образованием.
Судья: А чем же?
Бродский: Я думаю, это… (растерянно)… от Бога…
Судья: У вас есть ходатайства к суду?
Бродский: Я хотел бы знать, за что меня арестовали.
Судья: Это вопрос, а не ходатайство.
Бродский: Тогда у меня ходатайства нет.
13 марта того же года был вынесен приговор — 5 лет ссылки в отдаленную местность с принудительной трудовой повинностью.
Как ни странно, но Бродский вспоминал о ссылке, как о самом прекрасном и счастливом времени своей жизни. Сельское житье в Архангельской области пошло на пользу творческим способностям поэта. Спустя два года, под давлением советской и мировой общественности, срок ссылки был отменен. В Ленинград Бродский вернулся уже сформировавшимся поэтом, обладавшим приличной славой как на Родине, так и на Западе, где уже во всю печатались и издавались его произведения. Навязываемый образ человека, пострадавшего за собственные убеждения, тщательно штудировался за границей, что позволило Бродскому без труда обзавестись влиятельными зарубежными связями в сфере литературы и издательства, от которых поэту не раз приходили приглашения. Правда, от этого образа Бродский всю жизнь открещивался, объясняя это тем, что не желает драматизировать «неинтересные» чести своей биографии, но подобную притязательность Бродскому вполне можно и простить, ведь, по сути, миру без преувеличения явился новоиспеченный гений.
Последние 7 лет, проведенные на Родине (вплоть до 1972 года), были удивительно плодотворны. Поэт неустанно работал, пробуя себя как в поэтике, так и в своей новой страсти — переводах.
«Ну, Иосиф, куда ты хотел бы поехать?»
— О Господи, понятия не имею
— А как ты смотришь на то, чтобы поработать в Мичиганском университете?
Этот диалог состоялся между Бродским и Карлом Проффером, американским издателем, в июне 1972 года по прибытии поэта в венский аэропорт. С этого момента начинается жизнь Бродского в эмиграции, которая оборвалась лишь смертью в 1996 году.
Само отлучение от Родины произошло 10 мая 1972 года в ленинградском отделе виз и регистрации, где КГБ поставил перед Бродским ультиматум: либо эмиграция, либо «горячие деньки», т. е. тюрьмы, психбольницы, допросы.
Покидая Россию, Бродский написал письмо Брежневу, в котором были такие строки: «Мне горько уезжать из России. Я здесь родился, вырос, жил, и всем, что я имею за душой, я обязан ей… Я верю, что я вернусь; поэты всегда возвращаются: во плоти или на бумаге…»
Я трубку снял и тут же услыхал:
Не будет больше праздников для вас,
не будет собутыльников и ваз,
не будет вам на родине жилья,
не будет поцелуев и белья,
не будет именинных пирогов,
не будет вам житья от дураков…
Иосиф Бродский — Зофья (1962 г.)
Жизнь в эмиграции сказывалась на Бродском крайне двойственно. С одной стороны, новые перспективы давали невероятные доселе творческие просторы, которые нельзя было представить в СССР. Поэт ощутил прилив сил, муза стала посещать его все чаше. Кроме того, Бродский с головой окунулся в свою новую профессию преподавателя университета. Доверенную ему роль Бродский исполнял играючи. Вести лекции на излюбленные темы русской литературы и поэзии ему было по душе.
Вот как вспоминает профессиональный опыт Бродского его друг, поэт Лев Лосев:
«„Преподавал” в его случае нуждается в пояснениях. Ибо то, что он делал, было мало похоже на то, что делали его университетские коллеги, в том числе и поэты. Прежде всего, он просто не знал, как „преподают”. Собственного опыта у него в этом деле не было… Каждый год из двадцати четырех на протяжении по крайней мере двенадцати недель подряд он регулярно появлялся перед группой молодых американцев и говорил с ними о том, что сам любил больше всего на свете — о поэзии… Как назывался курс, было не так уж важно: все его уроки были уроками медленного чтения поэтического текста…»
Другой немаловажной частью жизни Бродского за границей стало старое как мир чувство тоски по покинутой Родине. Вечное Рахманиновское «уехав из России, я потерял желание сочинять». Только вот в отличие от Рахманинова Бродский испытал прилив творческих сил, но это имело и обратный характер. Лирика поэта пронизана темами одиночества, непонимания, бессмысленности всякой деятельности. В стихах он часто возвращается на Родину:
А если ты дом покидаешь —
включи звезду на прощанье в четыре свечи,
чтоб мир без вещей освещала она,
вослед тебе глядя, во все времена.
В 1987 году «за всеобъемлющее творчество, проникнутое ясностью мысли и поэтической интенсивностью» Иосифу Бродскому была присвоена Нобелевская премия. В своей знаменитой речи в честь вручения этой премии Бродский произносит такие слова:
«Как можно сочинять музыку после Аушвица?» — вопрошает Адорно, и человек, знакомый с русской историей, может повторить тот же вопрос, заменив в нем название лагеря, — повторить его, пожалуй, с большим даже правом, ибо количество людей, сгинувших в сталинских лагерях, далеко превосходит количество сгинувших в немецких. «А как после Аушвица можно есть ланч?» — заметил на это как-то американский поэт Марк Стрэнд. Поколение, к которому я принадлежу, во всяком случае, оказалось способным сочинить эту музыку».
Право
Правда в том, что все обстоятельства, которые происходят с человеком на протяжении всего его жизненного пути, есть результат его действий, его работы.
Винить окружающий мир в собственных неудачах — жалость к себе. Именно потому «право на ошибку» является естественным правом, что никакой «ошибки» не существует в принципе, а существует лишь крепость веры и результат.
Имеем ли мы право судить Бродского за так называемый «паразитический» образ жизни на Родине? Может, за многие гениальные стихи, которые родились почему-то не в России? Однозначно, нет. По сути, эмиграция Иосифа Бродского из СССР — это его собственный выбор. Равно, как и Нобелевская премия.
Теряясь в догадках, «что бы было, если бы…», мы упускаем главное: пути Господни неисповедимы. Постоянно с тоской оглядываться назад — верная гибель собственного будущего. Человек призван быть единоличным творцом собственной судьбы. Это его право, как право на жизнь.
